orientpro

عهد الشرق


 

ПУТЕШЕСТВИЕ ФОН ВРЕДЕ В ХАДРАМАУТ

 

Адольф фон Вреде - первый европеец, проникший в глубь Хадрамаута в 1843 г. из Эль-Мукаллы, маленького портового города на южном берегу Аравии. Он достиг Эль-Хурайбы, откуда двинулся на юго-запад до побережья и дальше до Джауль-эш-Шайха. Следующая его поездка из Эль-Хурайбы драматически закончилась в Сифе.

Личности фон Вреде Генрих фон Мальцан, издавший в 1870 г. его путевые записки, смог узнать очень немного: «Известный миссионер доктор Крапф, который встретился с фон Вреде осенью 1843 г. в Адене, не смог сообщить мне достоверных сведений о происхождении фон Вреде. Я узнал от него только, что наш путешественник в тридцатых годах этого века был офицером греческой службы, затем жил в Малой Азии и позднее отправился в Египет. Отсюда он предпринял в начале 1843 г. свое достопамятное путешествие. Кажется, лишь много позже он вернулся в Европу, чтобы опубликовать свою рукопись, однако это ему не удалось сделать».

Приблизительно в 1856 г. фон Вреде переселился в Техас и там умер. Полное признание исследования фон Вреде получили только в последние десятилетия, когда результаты новых изысканий в основном подтвердили его сообщения. Но некоторые выдающиеся ученые и знатоки Аравии оценили ТРУД OH Вреде еще в XIX в. Другие же, например Александр фон Гумбольдт * и Леопольд фон Бух *, считали его хвастуном и лжецом.

В то время, когда фон Вреде предпринял свое путешествие в Хадрамаут, европейцу и христианину было вдвойне опасно появляться в этой стране. К общей фанатической ненависти жителей к иноверцам присоединилось в этот момент

Возмущение против англичан, которые несколькими годами раньше, в январе 1839 г., захватили полуостров Аден и закрепились там. Какие странные ассоциации возникали при этом в умах населения Южной Аравии, фон Вреде узнал от одного из шейхов в Джауль-эш-Шайхе: «Во время этой беседы он рассказал мне, что несколько лет назад двое кафиров * (он имел в виду Уэллстеда и Круттендена) посетили развалины Накб-эль-Хаджара. Осыпая проклятиями злодеяния этих людей, он воскликнул: „Да будут прокляты их имена! Эти ференджи * сглазили нашу страну, и целый год после их посещения ни в вади Майфаа, ни в долинах, которые» него впадают, не выпало ни одной капли дождя!

Без сомнения, они похитили также сокровища, зарытые в развалинах, чтобы передать их малику (царю) ференджи!

Потом один из них был сделан давла Адена (губернатором Адена; упомянутый Круттенден был адъютантом губернатора). Пока я жив, ни одна из этих собак не попадет снова в Накб-эль-Хаджар!". А старый шейх Омар также связывал захват Адена с поездкой Уэллстеда и Круттендена, утверждая, что в развалинах они нашли надписи, которые им якобы объяснили, каким образом можно захватить Аден».

Фон Вреде учел эти обстоятельства: он был принят султаном Эль-Мукаллы. «На его вопросы, кто я, откуда пришел, куда иду, я дал ему заранее приготовленные на этот случай ответы, а именно, что я египтянин и меня зовут 'Абд эль-Худ, что три года назад, заболев чумой, я дал обет совершить паломничество к могиле моего святого защитника, пророка Аллаха Худа *, да будет прославлено имя его вовеки. Выздо-" ровёв, я, к сожалению, откладывал выполнение обета со дня на день и наконец чуть не забыл о нем совсем. Но тогда ко мне во сне трижды явился ангел и приказал мне отправиться в Паломничество не откладывая. Этот приказ я и собираюсь сейчас исполнить».

Несмотря на такое поведение фон Вреде, его интерес к стране и ее жителям все время вызывал подозрения. Дважды ему угрожали возмущенные толпы, и наконец в Сифе он был захвачен в плен, ограблен тамошним султаном и выслан обратно в Эль-Мукаллу.

АДОЛЬФ ФОН ВРЕДЕ

 

В половине девятого мы прибыли на место назначения, в город Эль-Хурайбу. Проводник взял мой багаж и повел меня по узким, кривым и крутым улочкам в дом шейха 'Абдалла- ха Ба Судана. Любопытные городские мальчишки сбежались со всех сторон, чтобы поглазеть на чужака, но не оскорбляли меня и даже не докучали мне; напротив, они вели себя очень прилично и протискивались ко мне, чтобы поцеловать мне руку.

После повторного стука дверь открыл высокий юноша, который представился как «шейх 'Абд эль-Кадир», сын хозяина дома, поэтому я, в соответствии с местным обычаем, поцеловал ему руку. Он приветствовал меня и повел по узкой темной лестнице наверх, в комнату в верхней части дома, откуда я смог насладиться прекрасным видом долины.

Здесь я передал привет от шейха Мохаммеда эль-Ба Хар-ра и вручил рекомендательное письмо к его отцу. Одновременно я просил, чтобы меня представили ему, но мне сказали, что шейх отдыхает, и обещали отвести к нему после полудня. Вскоре появились еще три сына хозяина, шейхи Мо-хаммед, Ахмед и Абу Бекр, которые приветствовали меня и усиленно расспрашивали о моем здоровье и о событиях моего путешествия. Затем вошел раб, который вымыл мне ноги и умастил их маслом. Этот обычай существует в стране повсеместно, и путник имел бы право жаловаться на невнимательность хозяина, если бы он не был соблюден. То же можно сказать и об окуривании комнаты ладаном, которое проводится пять-шесть раз в день.

Через некоторое время уже взрослая девушка принесла кофе и финики. Это была сестра младшего шейха Софья - имя, которое я не думал здесь встретить. Но еще больше я удивился, увидев ее с незакрытым лицом перед чужим человеком. Как я узнал позднее, это дозволяется всем незамужним девушкам. После того как мы напились кофе, шейхи удалились, чтобы я мог беспрепятственно предаться отдыху.

Предоставленный себе, я обдумывал свое положение, трудности которого было невозможно утаить от себя самого. Я находился на земле, которая считалась священной и на которую могли ступать только мусульмане, и сверх того в доме человека, которого в высшей степени фанатичный народ почитал святым.

У бедуинов, которые плохо знают свою собственную религию (и почти никто не следует ее предписаниям), легко прослыть мусульманином. Но здесь я должен был иметь дело с людьми, которые как отличные теологи замечали малейшие ошибки и при несколько более строгом экзамене легко могли выяснить, что я не мусульманин. Но если бы это произошло, я без долгих рассуждений был бы отдан на растерзание фанатичной толпе. В такой религии, как мусульманская, которая почти целиком состоит в том, чтобы декламировать с бессмысленной жестикуляцией некоторые места из Корана и соблюдать предписанный ритуал молитвы, на первый взгляд кажется совсем не трудно сыграть роль ее последователя. Но в ней есть несметное число., мелочей, которые необходимо учитывать.

Так, секты ханифитов и шафи'итов* различаются помимо прочего тем, что последователи первой при омовении омывают руки и ноги «только до локтей и лодыжек», а второй, напротив,«на ширину четырех пальцев выше», и еще другими бессмыслицами. Например, истинный мусульманин должен подносить еду и питье ко рту обязательно правой рукой, не должен ничего предпринимать, не сказав предварительно «бисм иллах аррахман аррахим», то есть «во имя всемилостивого господа!». Он должен, бросив любой предмет на землю или увидев, как бросает другой, обязательно произнести «тесдур», то есть «разрешение», и тому подобное.

Как уже сказано, существует бесчисленное множество таких деталей, которые истинный мусульманин должен неукоснительно соблюдать и выполнять, и нужно действительно быть прирожденным мусульманином, чтобы точно знать все эти нелепости.

После этого можно понять, какую я должен был соблюдать осторожность, чтобы не выйти из моей роли, и поэтому после полудня я с бьющимся сердцем последовал за слугой, который проводил меня к старому шейху.

В комнате верхнего этажа, устланной полосами черной, грубо сотканной шерстяной материи шириной в локоть, не было никакой другой мебели, кроме стенного., шкафа, наполненного книгами. В углу на персидском ковре сидел шейх 'Абдаллах Ба Судан, семидесятилетний худой совершенно слепой старец. Вокруг него с раскрытыми Коранами в руках сидели его сыновья и около полудюжины молодых шерифов и саййидов *.

Когда я вошел, все, кроме старого шейха, встали и ответили на мое приветствие «эс-салам 'алайком», то есть «да будет мир с вами», обычным ответом «'алайком эс-салам», то есть «да будет с вами мир». Затем я подошел к почтенному старцу и поцеловал ему обе стороны руки, чему он из вежливости пытался воспрепятствовать. После этого я повернулся к остальным и сказал, в соответствии с обычаем, «хакк еш-шераф», то есть «право шерифов», после чего все шерифы и саййиды, среди которых был и двенадцатилетний мальчик, сразу же протянули мне руки, которые я должным образом обнюхал. Манера, с которой они принимали эту почесть, была такой надменной и высокомерной, что только давление обстоятельств заставило меня преодолеть отвращение Сыновья моего хозяина, которым я должен был целовать руки как шейхам, после долгого сопротивления позволяли моему рту коснуться пальцев и хотели ответить мне тем же.

После того как эта церемония была окончена, я занял место в круге и должен был дать шейху отчет о моей родине, о ходе и о целях моего путешествия.

Затем шейх спросил меня, к какому толку я принадлежу, на что я назвал ему ханифитский, которому следуют почти все египтяне.

К моему бесконечному удовлетворению, это был единственный вопрос, касавшийся религии.

После этого я должен был много и подробно рассказывать о E Египте Мохаммеде 'Али, которого старый шейх когда-то, во время своего паломничества в Мена, встречал в Джидде и беседовал с ним. Так как старец, вероятно, хотел "пройти со своими питомцами еще несколько глав Корана, я распрощался и вернулся в свою комнату.

Вечером несколько шерифов нанесли мне визит, во время которого разговор вращался вокруг Египта, его владетеля и положения в их стране. Шейх 'Абд эль-Кадир обратил мое внимание на одного шейха, который, как он мне сказал, знал все области Хадрамаута. Я завязал с. этим человеком разговор, который снова и снова направлял к таинственным могилам, которые, по утверждению Френеля*, существовали в вади Давъан. Он рассказал мне, что' около города Мешхед-Али, при впадении вади Гайбун в вади Хаджарин, находится оксло «сорока гробниц». Но он описывал эти гробницы не как высеченные в скалах камеры, а как небольшие дома, построенные из обтесанных каменных блоков. Эти здания, по его словам, имеют только одно помещение, и у входа в каждое здание есть надпись, которую никто не может прочесть.

Он рассказал' мне также, что подобные же надписи находят в Белед-эль-Хаджар, а именно в вади Обна.

Наряду с другими интересными сообщениями, о которых я буду говорить в свое время, я узнал от него, что область, - s которую я пересек на пути из Эль-Мукаллы, а также вади Давъан и другие долины, которые он мне назвал, принадлежат к провинции, называемой Белед-Бени-Иса (Страна сы¬новей 'Исы), а не к Хадрамауту в узком смысле. Последний начинается в нескольких днях пути на северо-восток.

Каждый город и почти каждая деревня в вади Давъан имеет своего правителя, называемого разными титулами: «султан», «давлет», «накиб» или «дула».

Все эти князьки, или, вернее, «феодальные властители», хотя и независимы друг от друга, но все же находятся под защитой или, скорее, под властью живущих здесь племен эль-Хамийе и Морашиде, которым они должны платить еже годную подать.

Если случаются раздоры между султанами, они обычно призывают племена в качестве третейского судьи. Некоторое число бедуинов из племен-покровителей живет с султанами в их башнях, построенных вне городов так, чтобы господствовать над ними. Благодаря такой организации бедуины держат в своей власти не только город, но и султана.

Оба господствующих здесь племени являются ветвями племени бени Сайбан. Шейха племени Хамийе зовут Хосайн ба Сохра бен 'Амуди, шейха племени Морашиде — гАбд эр-Рахман ба Корра бен 'Амуди, оба они живут в Эль-Хурайбе. Султана, который правил там во время моего пребывания в"" городе, звали Менасих ибн 'Абдаллах ибн бен гИса эль-'Амуди. Ему принадлежала также близлежащая деревня Эш-Шарк. Он, как и все его коллеги, происходит по прямой линии от святого Са' ида ибн ' Исы эль- 'Амуда ибн Ходуна ибн Худа *. Резиденция султана -несколько хорошо укреплен- " ных башен к югу от города — отделена от него лишь глубоким ущельем или ложбиной. Она расположена так, что господствует над большей частью города. Эти группы башен называются «Эль-Арр».

Эль-Хурайба лежит на западном берегу вади и насчитывает примерно 6000 жителей, которые принадлежат к родам "'Амуди и Корайши и занимаются земледелием и торговлей. Улицы города узкие и крутые, вымощены булыжником и всюду покрыты нечистотами, которые только иногда собирают в кучи, чтобы использовать их как удобрение. Рядом почти с каждым домом имеется небольшая лужа, в которой собираются вода и нечистоты, образуя смесь, неприятно действующую на человеческие чувства больше чем в одном отношении.

Это делает хождение по улицам очень неприятным, особенно если нужно еще все время заботиться о том. чтобы тебя не облили сверху помоями. Форма домов, в большинстве случаев четырех-, а иногда и пятиэтажных, напоминала мне храмы древних египтян, которые, как и здесь, наверху уже, чем внизу. Окна относительно малы и закрыты крепкими ставнями из твердого дерева, так как оконные стекла здесь неизвестны. Фундамент из необработанного камня поднимается примерно на 6 футов над поверхностью земли. Верхняя часть зданий сделана из сырцовых кирпичей, очень прочных, хотя они просто высушены на солнце.

Террасы выступают примерно на 2 фута и окружены стеной около 4 футов высотой. Комнаты каждого этажа связаны коридором, в который ведет узкая лестница. Стены комнат, лестниц, коридоров, полы и ступени лестниц обмазаны глиной, а в ней для украшения выдавлены широкие волнообразные полосы. Входная дверь очень низкая и богато украшена резьбой; как правило, на ней вырезано также какое-нибудь изречение из Корана.

Обстановка комнат очень проста: в них нет никакой мебели, кроме стенного шкафа, дверца которого украшена резными узорами и головками больших латунных гвоздей. Пол весь или только вдоль стен покрыт описанными выше черными шерстяными дорожками, а на стенах висят фитильные "ружья, сабли, короткие пики и щиты. На стене, обращенной к Ка бе (Мекке), висит несколько ковриков, на которые опускаются во время молитвы. Во всех наружных стенах и в "выступающей части террасы проделаны круглые бойницы Жилища султана и крупных шейхов можно узнать по «рогам горных козлов», которые укреплены над террасой и над всеми или одним из углов».

В городе три мечети и небольшой «базар», на котором находится, самое большее, двадцать скудных лавчонок. Наружные дома города построены так тесно, что заменяют городскую стену. Грубо сколоченные мощные деревянные решетки запирают выходы улиц. Колодцы находятся и внутри, и (большей частью) вне города; они дают достаточное количество превосходной воды.

На закате при ясном небе и безветрии термометр показывал 20°.

5 июля. На следующее утро я совершил прогулку в окрестностях города в сопровождении шейха Абу Бекра, младшего сына моего хозяина. Когда мы проходили по базару, я заметил шейху: «Мне кажется, что базар слишком беден для такого города». Он возразил на это: «Города Рибат, Рашид, _Авра и Каррайн вообще не имеют базаров, и купцы держат запасы товаров в своих домах.

Оба бедуинских племени вади постоянно враждуют с соседями. Поэтому в любой момент можно ожидать нападения, и купцы не решаются выставлять товары в лавках. Даже между этими двумя племенами, вообще-то дружественными, происходят стычки внутри города. При этом жители становятся на сторону того или другого племени, и лавки, принадлежащие побежденным, обычно подвергаются разграблению. Поэтому никто не выходит из дома, не вооружившись ружьем и кинжалом, и перед каждым купцом в лавке стоит заряженное ружье».

Что за положение! Никакая очищающая душу мораль не наложила здесь оков на грубую силу, и кулачное право господствует во всей своей первоначальной жестокости. Религия не смогла оказать своего смягчающего влияния, потому что та вера, которая здесь господствует, - религия меча, а не любви и умиротворения.

Оба бедуинских шейха, племянник султана и кади сидели на возвышении рядом с торговыми рядами и были, как сказал мне мой провожатый, заняты улаживанием споров. Их окружало множество бедуинов. Однако мне показалось, что они не очень боялись своих господ, так как производили такой шум, что невозможно было расслышать ни одного слова. Шейх Абу Бекр познакомил меня с шейхом, и после принятых в этой стране приветствий мы сели на коврик.

Удовлетворив любопытство «властей», мы продолжили нашу прогулку. По тесному переулочку мы выбрались на простор и спустились в ущелье, которое отделяло Эль-Арр от города и было густо засажено финиковыми пальмами. Напротив, на склоне холма, мне бросились в глаза хорошо различимые основания каких-то сооружений (я уже говорил о них). Они были сложены из грубо обработанных плит, связанных твердой как камень известью, и поднимались тут и там на 3—4 фута над поверхностью.

Эль-Арр состоит из двенадцати башен, которые расположены так, что подходы к каждой из них простреливаются со всех сторон. От Эль-Арра мы спустились в долину, где я осмотрел водовод, который действительно поражает в такой стране целесообразностью своего устройства.

В русле шириной 20 футов, которое, как и большинство вади, несет воду только после дождя, на обоих берегах устроены плотины высотой 10 футов и шириной в основании 8 футов, а в верхней части - только 4 фута. Они сооружены из крепкой мергелеподобной глины вади и облицованы большими камнями как с внешней, так и с внутренней стороны. Там и сям в этих плотинах проделаны маленькие круглые отверстия, через которые вода поступает в небольшие каналы. Каждый из каналов расположен выше или ниже в зависимости от высоты террасы, которую он должен орошате.

Гребень плотины вымощен мелкими камнями и служит дорогой для пешеходов. Каменных мостов не существует, и только кое-где можно увидеть три-четыре ствола финиковых пальм, переброшенных с одной плотины на другую. Так как долина имеет довольно сильный уклон, в русле в различных местах устроены поперечные плотины или запруды в 4-5 футов высотой, за которыми задерживается вода, благодаря чему она попадает в боковые каналы в 4 фута шириной, также обвалованные. Эти каналы орошают участки, лежащие на склонах ниже по течению и, следовательно, выше, чем участки рядом с руслом.

Все эти сооружения, как я обнаружил, содержатся наилучшим образом. Почва долины состоит из тучной мергелеподобной глины, немного смешанной с песком, которая должна быть очень плодородной. По берегам каналов -пышная растительность, состоящая из Area , тамарисков, мимоз, рициний, платанов и сикомор. Поля разделены точно таким же образом, как поля в Харр-Шиват.

Против Эль-Хурайбы впадает вади Колла, покрытое садами, принадлежащими частью султану, частью нескольким шерифам. Здесь выращивают бананы, абрикосы, лимоны, виноград и разного рода овощи, среди которых я заметил баклажаны ( Solarium melongera ), лук, чечевицу, белую редьку, петрушку, фасоль, люпин, огурцы, тыкву, латук и многое другое.

На южной стороне вади Колла лежит деревня Эш-Шарк, являющаяся собственностью султана Эль-Хурайбы. Шейх Абу Бекр предложил мне тут же навестить знакомого ему шерифа, на что я охотно согласился, так как не хотел пропускать ни одного случая, обещавшего мне какие-нибудь новые сведения.

Мы нашли у шерифа много других гостей. Все они были очень рады меня видеть. После того как мы приветствовали присутствующих и приняли ответные приветствия, мы сели и вытащили наши кофейные мешочки. Из мешочка я вынул пять-шесть сырых кофейных зерен и небольшой кусочек имбиря и положил на поднос, сплетенный из пальмовых листьев, который подносил раб-негр. Этот особый обычай господствует по всему Хадрамауту, из-за чего каждый носит с собой маленький кошелек ' с кофейными зернами. Здесь считается за оскорбление, если кто-нибудь захочет угостить гостя кофе, прежде чем тот выразит это пожелание, открыв свой кофейный кошелек. Исключение из этого правила делается только тогда, когда чужой человек живет в доме. Разговор был мне малоинтересен, потому что я должен был удовлетворять любопытство собравшихся, тогда как они отвечали на мои вопросы только поверхностна Поэтому я распрощался, едва был выпит кофе, и вернулся в Эль-Хурайбу.

После полудня меня навестил брат султана, красивый мужчина лет пятидесяти, с темным, почти черным цветом лица, одетый в простую одежду бедуина. Он сказал мне, что его брат, султан, хочет меня видеть и прислал его, чтобы пригласить меня на ужин. Шейху 'Абд эль-Кадиру было прислано такое же приглашение. Разумеется, я был очень рад познакомиться с повелителем Эль-Хурайбы и последовал за «высоким» проводником в резиденцию в сопровождении 'Абд эль-Кадира.

Когда мы подошли к дому султана, один из караульных бедуинов вышел вперед и проводил нас на верхний этаж. Там он открыл дверь комнаты, в которой находился султан. У оконца скорее широкого, чем длинного, помещения на персидском ковре, сильно потрепанном зубами времени, сидел Менасих, сухощавый семидесятилетний старик.

Как и его брат, он был до половины обнажен и имел темную кожу, на которой серебряная рукоятка джамбии * и украшенный серебряными бляшками пояс его маленькой пороховницы выделялись не меньше, чем белоснежные волосы головы и бороды. Его лицо имело дружелюбное и благородное выражение и никак не указывало на глубокую старость.

После окончания приветственной церемонии я должен был сесть рядом с ним на ковер. Кофейные кошельки были вынуты, и зерна собраны рабом, который вскоре принес кофе и блюдо с финиками.

Комната, в которой мы находились, должно быть, была парадным покоем, потому что хотя она, как обычно, была устлана описанными выше черными шерстяными тканями, но в ней по стенам было развешано около тридцати длинных ружей и большое количество сабель, пик, джамбий, щитов и патронташей.

Султан, который ни на миг не оставлял меня без внимания, заметил, что мои взгляды прикованы к оружию, и поэтому призвал раба, который стал приносить и показывать одну вещь за другой. Все ружья были снабжены персидскими стволами, остальное же оружие стоило немногим больше потраченного на его украшение серебра. Пока я занимался осмотром оружия, пришли оба бедуинских шейха, Ба Корра и Ба Сохра, которые тоже были в числе приглашенных.

Разговор шел только об оружии и войне, поэтому часто упоминали Мохаммеда 'Али, турецкого султана Фадла 'Али и англичан. Они немало удивлялись тому, что я поведал им о власти и богатстве Мохаммеда 'Али, которого они, кстати, называли не иначе как «султан Египта», и тому, что я рассказывал о могуществе англичан и других европейских государств.

И здесь я нашел укоренившееся мнение, что султан бану оттоман * - царь царей и его мощь якобы неодолима. Когда я сообщил истинное положение вещей, султан спросил: «Почему же пала мощь турецких императоров?»

Я не мог упустить возможность показать себя ревностным мусульманином и ответил: «Как же ты хочешь, чтобы бог и пророк, которого бог прославил превыше всего, наградили бы его силой, если он не исполняет законов, обязательных для мусульманина? Глава ислама опивается вином, как неверный, и портит своим дурным примером древние нравы и обычаи своих подданных!

Разве возможно, чтобы господь не предал его в руки его врагов!»

Я хотел бы в этот момент быть художником, чтобы запечатлеть выражение удивления и отвращения, которое выразилось на лицах моих слушателей. После краткой паузы они выразили свои чувства энергичным «ешхед Аллах» * и с благочестивым рвением прокляли грешников, пожелав им отправиться в бездну ада. Султан затем с гордостью заметил, что «истинный ислам живет только в наших долинах и, надо надеяться, с божьей помощью останется в них до дня Страшного суда». Все присутствующие добавили к этому набожному пожеланию свое «Аминь!» и провели обеими руками по лицу и бороде.

На мой вопрос, живут ли в их стране где-нибудь иудеи, султан с негодованием возразил мне: как я мог подумать такое о их родине, их страна - белед * ед-дин («страна веры»), в которой похоронено больше Святых, чем во всех остальных странах ислама, и в ней не смеет появляться ни христианин, ни иудей, ни банианин (брахманист).

За такими разговорами подошел час ужина, и, после того как мы совершили вечернюю молитву, перед нами была расстелена большая круглая циновка, сплетенная из пальмовых листьев, на которой лежали пшеничные хлебы в форме больших плоских лепешек. Потом принесли большую деревянную миску с рисом, приготовленным без соли и без масла, на котором лежала половина вареной овцы. По обычаю, мясной бульон подали в особом сосуде, но по этом}' случаю он был налит в сосуд, который в Европе предназначается для совсем других целей, а именно во внушительном, украшенном голубыми цветочками... ночном горшке! При виде этого сосуда на столе арабского князя я не смог удержаться от смеха. Султан, который тоже смеялся вместе с другими, не зная над чем, спросил меня йотом о причине смеха. Я извинился как мог лучше под предлогом, что я задумался о других вещах, никак не связанных ни с каким предметом разговора.

В конце обеда эта суповая миска нового типа переходила от одного рта к другому, пока не опустела. Я полюбопытствовал, какими судьбами этот сосуд попал сюда, и мне сказали, что купец из Эль-Мукаллы получил его от капитана английского судна и подарил султану. Когда стемнело, шейх 'Абд эль-Кадир напомнил об уходе, на что султан приказал одному бедуину проводить нас до нашего дома.

Утром, на восходе солнца, при безоблачном небе термометр показывал 15°, в полдень - 25°, вечером -20° по Реомюру.

6 июля. Я посетил под охраной бедуина, которого по моей просьбе прислал Ба Корра, город Рибат, в четверти часа ходьбы от Эль-Хурайбы. Он такого же размера, как Эль-Хурайба, и расположен между вади Минуа и вади Эн-Наби (Пророческое) в месте их слияния, откуда начинается вади' Давъан. Направление вади Давъан от Эль-Хурайбы к Риба-ту - юг - 20° к западу. Вади Минуа протянулось в направлении на юг-16° запада.

Напротив Рибата на правом берегу вади Минуа лежит деревня Хорба, а на левом берегу вади Эн-Наби - деревня Карн-эль-Манасиль. В четверти часа ходьбы выше этого места, на правом берегу вади Эн-Наби, там, где оно сливается с вади Хамуда, находится деревня Хасуса. Почти напротив этой деревни, лишь чуть-чуть вверх по руслу, впадает вади Танн-Сийба. Все эти места собственность султана Рибата.

На обратном пути я увидел в ущелье или в ложбине Эль-Хурайбы недалеко от города несколько молодых девушек, которые, в противоположность общему обычаю мусульманских народов, шли с незакрытыми лицами, однако ничуть не смутились и при нашем приближении основательно замучили нас вопросами. Их одежды и средства, которые они применяли, чтобы казаться действительно красивыми, были в высшей степени оригинальны. Однако вряд ли они пришлись бы по вкусу нашим дамам.

Покрой их одежды был совершенно таким же, 'как у бедуинок, которых я описывал выше. Единственное отличие состояло в том, что она была изготовлена из более тонких материй. Верхние рубахи у всех были светло-голубые, кайма на рукавах, вороте и вырезах на плечах зеленая и украшенная вышивкой, у тех, что побогаче, — серебряной, у бедных же - просто из белых хлопчатобумажных ниток. Такая же вышивка в форме сердца спускается с шеи до середины груди Пояс сделан из темной материи, тоже вышит и снабжен серебряной или латунной пряжкой.

Штаны большей частью делаются из хлопчатобумажной ткани в красную и белую полосу. Соответственно большему или меньшему состоянию семьи женщины носят серебряные или латунные браслеты, в палец толщиной на руках и ногах. Кроме того, в каждом ухе было до двенадцати довольно толстых колец, которые располагались по краю всего уха, так что сильно оттягивали его вниз, что также не придавало* женщинам изящности. У некоторых из этих юных красоток было еще и по кольцу в каждой ноздре. Волосы они собирают в шары, которые соединяются с обеих сторон головы в форме грозди винограда.. Чтобы сделать как можно больше таких шаров размером в половину мужского кулака, они используют куски старых тряпок, на которые накручивают волосы. Затем прическа покрывается каучуковым соком, чтобы придать ей необходимую прочность.

От одного виска до другого женщины завязывают пеструю ленту, на которой крепятся небольшие металлические коробочки в форме табакерок, в которых спрятаны «написанные амулеты». Волосы по краям и в середине окрашены красными полосами шириной в палец, идущими сверху вниз.

Лицо, шея, руки и ноги окрашены в желтый цвет экстрактом корня куркумы, а лицо сверх того еще разрисовано цветами красными и цвета индиго. Веки сильно намазаны описанным выше кохлем *...

Дети-«доани», за исключением самых богатых семей, хо дят до четырех лет совершенно голые. Волосы на голове они стригут особым образом. У одних это круглый пучок волос надо лбом. У других было оставлено по пучку волос над. висками, а на темени -сверху вниз -гребень в два пальца шириной. Наконец, были еще и такие, у которых два подобных гребня делили голову на три части. Но все эти способы стричь волосы распространены только у детей.

Женщины не носят детей, как египтянки, на плечах, а сажают их верхом на бедро. Дети и подростки из богатых семей носят очень немного одежды: фартук вокруг бедер и короткую, открытую сверху рубашку с длинными узкими рукавами. Головные уборы я видел только у мальчиков постарше и у замужних женщин.

От несчастных случаев и дурного глаза на детей навешивают множество амулетов, у богатых - в серебряных коробочках, а у бедных -в кожаных мешочках. На некоторых детях я видел до пятидесяти таких талисманов Удовлетворив любопытство этих красавиц, по крайней мере отчасти, я отправился так быстро, как мог, в свое жилище, потому что некоторые из этих девушек собирались еще дальше испытывать мое терпение.

После возвращения я посетил моего старого хозяина, сообщил ему о своем решении до сйара (паломничества) в Га-дун осмотреть еще «развалины в вади Обна и в вади Майфаа» и попросил его снабдить меня рекомендательными письмами. Он удивленно спросил меня, «почему я хочу подвергнуть себя опасностям и трудностям такого путешествия, хотя я мог бы спокойно ожидать праздника в его доме, где я не. испытываю недостатка ни в чем». Я поблагодарил его за доброту, которую он проявлял ко мне до сих пор, и объяснил, что я наряду с основной, религиозной целью моего путешествия должен еще узнать как можно больше и поучаться созерцанием, и что мое внимание особенно привлекают древние надписи времени химьяритских царей, и я самым страстным образом хочу удовлетворить мою возбужденную путешествием жажду знаний. Это объяснение совершенно удовлетворило почтенного старца, и он обещал мне дать письма в Хисн-Бен-Дигаль и Джауль-эш-Шайх, а его сын должен был достать мне проводника.

Но он убеждал меня не оставаться долго в развалинах, потому что бедуины могут подумать, что я прибыл туда в поисках сокровищ. Десять лет назад также приехал человек из Эль-Хурайбы, который носил «рыжую бороду», из-за чего бедуины сочли его кафиром . Этот чужак тоже посещал развалины и копировал там надписи, но по пути в Мариб был убит бедуинами из племени Хавалий, главным образом из-за того, что они думали, будто он нашел там сокровища.

Отвращение, которое питают бедуины Хадрамаута ко вся кому, у кого «рыжие волосы», возникло на основе следующей легенды о временах пророка Салиха *: «Когда Бог послал пророка Салиха обратить на праведный путь племя Самуд *,

погрязшее в ужасных пороках, они стали отрицать божественность миссии пророка и потребовали от него доказательства. Тогда пророк привел их к скале, раскрыл ее и вывел оттуда верблюдицу с верблюжонком. Он сразу же предостерег их, чтобы они не причиняли никакого вреда этим животным, иначе все племя будет обречено на гибель.

Несмотря на чудо, они не поверили пророку, и один из них, по имени Кодар эль-Ахмар (Кодар Рыжий), стрелой из лука убил верблюдицу/Верблюжонок исчез в скале. А Бог уничтожил племя Самуд». Вот почему и сейчас арабы говорят «рыжий, как Кодар», или еще «злополучный, как Кодар Рыжий», и считают всякого рыжеволосого человеком, который злоумышляет против них.

Затем мы обратились к доисламской истории арабов, однако старый шейх мало что мог сказать. «Зато мой сын Ахмед, -уверил он меня, - знает об этих вещах больше, чем я, потому что у него есть древняя рукопись, которая содержит историю химьяритских царей от Кахтана * до Мухаммеда».

После обеда я посетил шейха Ахмеда и попросил его показать мне рукопись. Она была написана очень старательно, четырьмя разными почерками. Бумага желтоватая и гладкая, листы квадратные. Имена царей, названия провинций и племен выписаны красными чернилами. Заголовок отсутствовал.

Я с большой охотой приобрел бы ее, но сумма, которую потребовал шейх Ахмед, опустошила бы мою походную кассу, так что я должен был, к моему глубокому сожалению, отказаться от такого приобретения. Шейх был настолько предупредителен, что обещал мне приготовить к моему возвращению перечень названных в рукописи царей. Я с благодарностью принял это предложение. Впоследствии он сдержал слово, благодаря чему я и могу заполнить значительные пробелы, имеющиеся в трудах Абу-ль-Фиды * и других арабских писателей.

Едва я вернулся в свою комнату, разразилась страшная гроза. Молнии одна за другой пронзали черные тучи, которые ползли низко над долиной. С ужасными завываниями доносились из всех ущелий долины грохочущие удары грома. Дождь, какой бывает только в тропиках, обрушивался на землю с шумом водопада. Сотни потоков хлынули с плоскогорья вниз, и в русле вади, еще совсем недавно совершенно сухом, теперь бушевал быстрый горный поток. К тому же по-дул свирепый норд-вест, сгибавший стройные стволы пальм.

Крик «ес-Сал!» («Наводнение!») раздавался из всех домов, и женщины визжали «сугарит», который употребляется и здесь.

Наконец через два часа разбушевавшиеся стихии успокоились, и последние лучи заходящего солнца снова осветили долину, которая во время бури погрузилась в ночную-тьму.

Термометр показывал утром при ясном небе и безветрии 15°, в полдень при северном ветре — 25°, вечером после бурв при северо-восточном ветре — 20°. _Л

7 июля. Сегодня шейх Абд эль-Кадир передал меня под защиту бедуина из племени Ба Омм Садус, который обещал доставить меня в безопасности до деревни Хиси-Бен-Дигаль,. расположенной в пяти днях пути от Эль-Хурайбы, в вади Эль-Хаджар,

Так как я не был обеспечен необходимым провиантом, а караван (кафила), который сопровождал мой бедуин, должен был отправиться немедленно, я решил ехать в обществе нескольких бедуинов и жителей города, отправлявшихся в . Хисн-Бен-Дигаль на следующий день, и передал свои вещи бедуину, который обещал ждать меня в деревне Эль-Эбна.

Вечером повторилась буря, которая ничем не отличалась от бурь предыдущих дней. Позже я беседовал с уже упомянутым выше «шерифом, знающим страну», который сообщил мне несколько интересных фактов. Он рассказал мне, что «во всей стране нет города или деревни, которая называлась бы „ Доан; также не существует места под названием Хадрамаут». Наши современные географы неоправданно обозначают этими именами «два города», которых нет нигде и которые они совершенно произвольно помещают в Хадрамаут. В наши карты вкралось и много других ошибок, возникших из-за неправильных или неверно понятых известий, которые придется отбросить при более тщательном исследовании.

Термометр показывал утром при безветрии и ясном небе 15°, в полдень при северо-западном ветре в тени - 25°, вечером после грозы при северо-восточном ветре - 20°.